|
"МЭ" Суббота" | 06.08.05 | Обратно
35 - это серьезно
Николай ХРУСТАЛЕВ
До середины августа в амфитеатре Национальной библиотеки каждую среду будет представляться спектакль
таллиннского театра ТRUM «Храбрый Мико», поставленный режиссером Эрки Ауле по мотивам финской народной
сказки. Собственно, этот факт и стал поводом к встрече с режиссером, который привлекает внимание к себе сразу
по нескольким обстоятельствам.
Во-первых, в этом году Эрки исполнилось 35, а это уже серьезно. Во-вторых, сейчас за его плечами уже больше
десятка спектаклей, среди них есть и поставленные по произведениям высокочтимой мировой классики. Речь здесь о
брехтовской «Матушке Кураж», «Учителе танцев» Лопе де Вега, «Декамероне» Боккаччо и ни больше ни меньше -
«Евгении Онегине» Александра Пушкина.
Наконец, в предстоящем ноябре Эрки окончит магистратуру в московской Академии театрального искусства, более
привычной уху как ГИТИС. Но и это еще не все. В минувшем году пьеса Эрки Ауле в девяти сценах «Воробьи улетели»
попала в список 10 лучших на Всероссийском конкурсе драматургии, жюри которого возглавляла главный режиссер
театра «Современник» Галина Волчек. Исходя из всего вышеперечисленного, возможность задать Эрки АУЛЕ
несколько вопросов показалась заманчивой.
- Эрки, начнем со «Храброго Мико» и театра TRUM.
- C этим театром я связан давно, хорошо знаю актеров, и был план сделать
летний спектакль, чтобы был мобильным, и играть на открытых площадках.
Кроме того, ставя этот спектакль, мы еще как бы выполняли и заказ финского
посольства, которому хотелось, чтобы была поставлена финская сказка. Искали
мы долго, но в конце концов «Храбрый Мико» был найден.
- Что в данном случае привлекло в этом материале самого постановщика?
- Изначально было ясно, что потребуется всего трое актеров, что все они
будут постоянно находиться на сцене. Я специально искал такую сказку, чтобы
нескольким актерам пришлось играть по многу ролей сразу, чтобы требовалось
перевоплощаться. В «Храбром Мико» сюжет постоянно развивается, постоянно
появляются новые персонажи, а еще была возможность вплести в действие много
музыки и танцев.
- Позади уже несколько представлений. Как спектакль воспринимается детьми?
- Обычно, когда ставишь детский спектакль, то радуешься каждой находке,
как интересно, думаешь, но потом начинаешь сомневаться: вдруг ребенок не
поймет. По реакции видно, что все наши шутки до ребят доходят, не говорю
уже о той морали, которую нам хочется до них донести. Так что, мне кажется,
мы играем понятный спектакль. И надеюсь, далекий от поучений. Я не умею
ставить поучительных спектаклей, всегда стараюсь ставить такие, которые
было бы интересно смотреть и самому. Но вообще-то, по-моему, чем веселей
спектакль, тем он и поучительней. В нравоучительном спектакле дойти до
ребенка трудно, потому что он воспринимает все чаще всего через игру. В
игру его и надо втягивать.
- Свое театральное образование вы начинали в Эстонии, завершаете его в
Москве, что может показаться по нынешним временам несколько странным: сейчас
мы развернуты на Запад, потому что привлекает возможность обзавестись образовательным
документом западного образца. Вы же выбрали Москву.
- Все очень просто: современный театр, театр ХХ века начинался и продолжался
в Москве, в России. Чехов, Станиславский, Немирович-Данченко - это Россия.
И если поехать учиться театральному делу в Финляндию или Швецию, то в конце
концов все опять вернется на свои круги, опираясь на систему Станиславского.
Истоки там, так уж лучше получить все из первых рук.
Конечно, и сам театр не стоит на месте, постоянно меняется, но и меняется
только потому, что есть вечные постулаты и имена, на которых он держался
когда-то, на которые можно равняться и сегодня, как на великие образцы.
Товстоногов или Эфрос делали новый театр во второй половине прошлого века,
они старались что-то изменить. Если не стараться изменить, то и меняться
ничего не будет, и театра не будет. Кроме того, не надо думать, что российский
театр - это только школа переживания, только психологический театр, там
тоже много разных ветров дует. И это естественный процесс.
- У кого вы учитесь в Москве?
- Я приписан к мастерской Леонида Хейфица, а он как раз приверженец психологического
театра. Но это не значит, что Леонид Иосифович отрицает иные театральные
направления, что его ученики обязательно должны быть похожи на него.
- Не секрет, что любому не лишенному амбиций режиссеру хочется иметь свой
театр. Вас посещало подобное желание?
- Думаю об этом часто, но так же часто и общаюсь с людьми, у которых есть
свой театр. Глядя на них, видя, сколько времени, энергии и нервных затрат
стоит все это, я начинаю сомневаться в том, что хочу взяться за создание
своего театра. Что вовсе не означает, что мне не хотелось бы иметь свою
труппу и найти настоящих единомышленников. Будь это легко технически и
финансово, конечно, своя труппа - идеальный вариант. Но и встречи с новыми
людьми в новых условиях тоже привлекают.
- На ваш взгляд, сегодня в Эстонии для театра хорошее время?
- Думаю, хорошее. Ведь еще 10-15 лет назад люди в театр совсем не ходили
- ни денег у них не было, ни особого желания, другим были заняты. А сейчас
есть театр на разный вкус - и для богатых, и для ищущих развлечений, и
для тех, кого привлекает на сцене нечто большее, чем возможность развлечься.
Такое разнообразие обнадеживает, подтверждая, что сейчас театр начинает
обретать свое место в жизни.
- Эрки, несколько слов о вашей пьесе «Воробьи улетели», попавшей в столь
достойный отличительный список. Она была написана на эстонском?
- Нет, на русском. Отправляясь на учебу в магистратуру в Москве, я еще
хотел и хорошо попрактиковаться в русском. А идея написать пьесу была у
меня давно, но в Эстонии так много работы, что никак руки не доходили,
все не получалось сесть за компьютер. А в первые месяцы в Москве было так
странно знать, что не надо никуда бежать на репетицию, не надо особенно
торопиться. И я принялся за пьесу. А потом узнал о конкурсе и подумал:
вот и цель есть.
- Вы не скрываете, что в названии вашей пьесы есть диалог с другим известным
в России названием. Но у Саврасова его знаменитое полотно называется «Грачи
прилетели», а у вас «Воробьи улетели». Получается, там начало, а здесь
завершение?
- На самом деле речь о звеньях одной цепи. Но здесь не только преломление
одной темы, но и оттенок иронии: когда-то мы приветствовали весну и прилет
грачей, а сейчас нам кажется, что если кто-то и улетает куда-то, так это
только воробьи. Хотя пьеса, разумеется, не о птицах, это немного странная
и грустная история.
- Каждому автору хочется увидеть свое детище поставленным на сцене. Вы
уже думали о «воробьиной» судьбе?
- Не только думал, но и говорил с некоторыми руководителями театров. Пьеса
достаточно камерная, в ней всего четыре персонажа, к тому же для ее воплощения
требуются некоторые технические средства. Это не комедия, ближе к мелодраме.
Так что тут постановщику придется встретиться с несколькими обстоятельствами,
а главное, решить, откликнется ли на это предложение публика.
- Доведись самому ставить «Воробьев» - режиссеру сильно бы пришлось спорить
с драматургом?
- Когда я пьесу писал и написал, то думал: ну, все, хватит, теперь меня
все это не интересует - тема не интересует, пьеса не интересует, мне нечего
больше сказать. Но прошло некоторое время, она не отпускает, а я начинаю
спорить с драматургом, вижу, как режиссер что-то такое, чего драматург
недописал или не заметил. Рождается интерпретация, и, возможно, со временем
мне будет интересно пообщаться с драматургом, чтобы ее обсудить...
|
